Неточные совпадения
Почему возможна
трагедия познания, почему свет Логоса не всегда освещает познавательный путь человека, как существа духовного, превышающего
мир?
Но совершенно на другом конце, в точных науках о природном
мире, мы сейчас встречаемся с настоящей
трагедией ученого.
Для них возникновение
мира есть следствие слепого и нелепого акта воли, как бы ошибки Абсолютного, повлекшей за собой мировой процесс и ввергнувшей само Абсолютное в «
трагедию страдающего бога», причем вся эта история имеет закончиться бесследным уничтожением безрезультатного мироздания и новым погружением Абсолютного в тупой и сонный покой.
Если
трагедия понимающего свои границы хозяйства состоит в сознании прозаичности, порабощенности, бескрылости своей, то
трагедия искусства — в сознании своего бессилия, в страшном разладе между открывшейся ему истинной велелепотой
мира и наличной его безобразностью и безобразием.
В таком
мире, лишенном измерения глубины, нет и настоящей
трагедии, и это, вероятно, и пленяет многих.
Но я изначально сознал глубокую
трагедию человеческого творчества и его роковую неудачу в условиях
мира.
Одно, всего лишь одно, но зато, правда, величайшее в
мире произведение, — потрясающую
трагедию, от правдивости которой захватывает дух и волосы становятся дыбом.
Наука говорит правду о «природе», верно открывает «закономерность» в ней, но она ничего не знает и не может знать о происхождении самого порядка природы, о сущности бытия и той
трагедии, которая происходит в глубинах бытия, это уже в ведении не патологии, а физиологии — учения о здоровой сущности
мира, в ведении метафизики, мистики и религии.
Смысл мировой истории не в благополучном устроении, не в укреплении этого
мира на веки веков, не в достижении того совершенства, которое сделало бы этот
мир не имеющим конца во времени, а в приведении этого
мира к концу, в обострении мировой
трагедии, в освобождении тех человеческих сил, которые призваны совершить окончательный выбор между двумя царствами, между добром и злом (в религиозном смысле слова).
Нельзя осмыслить
мира и мировую историю помимо идеи Троичности Божества, необходимо поставить в центре мировой
трагедии Логос.
И на этой почве возникает в христианском
мире величайшая
трагедия.
В
мире будет продолжаться
трагедия, распятие и мука, пока не будет достигнуто всеобщее спасение, просветление и преображение всего человечества и космоса.
Это есть подлинная
трагедия,
трагедия не только
мира, но и Бога.
Утопия хочет совершенной жизни, принудительного добра, рационализации человеческой
трагедии без действительного преображения человека и
мира, без нового неба и новой земли.
Трагедия любви связана с конфликтом любви к конкретному существу чувственного
мира и любви к красоте
мира идейного.
Существует двоякая
трагедия творчества, двусторонне раскрывающая ту истину, что в
мире не было еще религиозной эпохи творчества.
Никогда еще не было послано в
мир таких творческих сил, и никогда еще не была так обнаружена
трагедия творчества, несоответствие между заданием и достижением.
Но дионисическая стихия — вечная, это стихийная основа
мира и человека, с ней связана
трагедия человеческих страстей.
В
мире, раскрывшемся в греческой
трагедии, не к кому апеллировать, как было к кому апеллировать Иову, ибо он верил в Бога, возвышающегося над
миром.
Бог, творение
мира и человека, зло, объективирование
мира и человека, неисчислимые страдания
мира и человека — все может быть описываемо и выражаемо лишь как символическая
трагедия.
Это
мир сообразный с конкретной внутренней человечностью, с переживанием человеческой судьбы, человеческой любви и смерти, человеческой
трагедии.
А та скорбь, которая лилась из
трагедии Фриниха, не могла вознести зрителя в «высший
мир», она властно напоминала о горестях и опасностях живой жизни.
Но ведь Дионис — именно бог страдающий и растерзанный. Именно в «Рождении
трагедии»
мир представлялся Ницше сном и цветным дымом. «Истинно-сущее и Первоединое, — писал он, — как вечно-страждущее и исполненное противоречий, нуждается для своего постоянного освобождения в восторженных видениях, в радостной иллюзии». Слушая подобные речи «дионисического» Заратустры, мы готовы спросить так же, как древний эллин по поводу
трагедии...
В чистейшем виде «эти примиряющие напевы из другого
мира» звучат, по мнению Ницше, в софокловой
трагедии «Эдип в Колоне».
Перед нами вдруг как будто отдернулась какая-то завеса,
мир потемнел, и из мрачных, холодных его глубин зазвучал железный голос судьбы. И вот сейчас, кажется, невидимые трагические хоры в мистическом ужасе зачнут свою песню о жалком бессилии и ничтожестве человека, об его обреченности, о страшных силах, стоящих над жизнью. Но… но
трагедия на Элладе еще не родилась.
Действительно, в ней они звучат особенно сильно, в ней жестокость и незаслуженность земных мук с потрясающею вдохновенностью оправдываются указанием на «иной
мир», и в этом указании — великое, примиряющее утешение, которое несет душе зрителя указанная
трагедия.
Самое высшее проявление полноты человеческого здоровья и силы Ницше видел в эллинской
трагедии. Но лучше, чем на чем-либо ином, можно видеть именно на
трагедии, какой сомнительный, противожизненный характер носила эта полнота жизни, сколько внутреннего бессилия и глубокой душевной надломленности было в этом будто бы героическом «пессимизме силы». Скажем прямо: во всей литературе
мира мы не знаем ничего столь антигероического, столь нездорового и упадочного, как эллинская
трагедия.
Также и человек в этом
мире представлялся автору «Рождения
трагедии» «диссонансом в человеческом образе».
Но есть одно, что тесно роднит между собою все такие переживания. Это, как уже было указано, «безумствование», «исхождение из себя», экстаз, соединенный с ощущением огромной полноты и силы жизни. А чем вызван этот экстаз — дело второстепенное. В винном ли опьянении, в безумном ли кружении радетельной пляски, в упоении ли черною скорбью
трагедии, в молитвенном ли самозабвении отрешившегося от
мира аскета — везде равно присутствует Дионис, везде равно несет он человеку таинственное свое вино.
Трагедия постоянно ставит вопрос: откуда зло в
мире? И неуверенно отвечает: от самого человека, от его «гордости», от небрежения божескими законами. Но то и дело сама же опровергает себя. Ни Эдип, ни Филоктет, ни Антигона не заслужили обрушившихся на них бедствий. И повторяется вековечная история библейского Иова. Человек «ко Вседержителю хотел бы говорить и желал бы состязаться с богом». Ведомая на казнь Антигона спрашивает...
Какая при таком жизнеотношении возможна активность? Правильно говорит Шопенгауэр о
трагедии: «Столь могущественные дотоле мотивы теряют свою силу, и, вместо них, полнейшее познание существа
мира, действуя, как квиетив воли, приводит резиньяцию, отказ не только от жизни, но и от всего хотения самой жизни».
Греческая
трагедия, как и вершины греческой философии, указывали на неизбежность прорыва за пределы замкнутого античного
мира, они вели к новому христианскому
миру.
Этот краткий диалог показался мне довольно комичным. Я был неспособен в то время понять
трагедию «старого
мира». «Новый
мир» поглощал все мое внимание.
Своеобразная
трагедия русской революции — в развержении зияющей бездны, разделяющей и противополагающей
мир труда духовного, умственного, творческого,
мир создателей ценностей культуры и благ государства и
мир труда материального, бескачественного,
мир варварски враждебный всякой культуре и всякому государству.
Шекспир, задумав образ Корделии, написал эту
трагедию подобно некоему богу, который, желая создать достойное место для зари, нарочно сотворил бы целый
мир, чтобы она засветилась над ним (фр.).].
«Король Лир» может быть признан самым совершенным образцом драматического искусства всего
мира», — говорит Шелли […говорит Шелли. — Толстой цитирует предисловие английского поэта П.-Б. Шелли к
трагедии «Ченци», написанное в 1819 г.].